Баклуши и надежность

Никита Елисеев

В художнике Владимире Жукове есть то, что Василий Васильевич Розанов называл: "Посмотрит на тебя дядя острым глазком..."

Авангардные поиски в искусстве связываются заурядно с образом мятущегося интеллигента. Он взнервлен, взвихрен, целиком возможно, что и прекрасен, но ни в коем случае не надежен. Знаться с ним - все одинаково что ступать по болоту: красиво, загадочно, но под ногами танцующая, прогибающаяся, опасная земля. Его органика, его натура - выплеснутые вовне эмоции, сомнения, колебания. Художник Владимир Жуков - полная тому противоположность. Он - спокоен и надежен. Когда его одолевают сомнения, он... бьет баклуши.

Что такое баклуши?

На персональной экспозиции Владимира Жукова, открывшейся в павильоне Бенуа Русского музея, полно вырубленных и раскрашенных им баклуш. Порой эти фигурки напоминают кубистические композиции Пикассо, порой - народные игрушки. Они пестры и забавны. Накренены, вычурны, как будто сомнения и колебания художника, ищущего новые формы в искусстве и отдающего себе отчет, что рок нового в том, чтобы заделываться старым. Только в этих баклушах нет ничего похожего на художнический надрыв. Сомнения и колебания человека искусства превратились в пестрые, смешные игрушки человека ремесла, столяра.

В последнем зальчике из баклуш составлена целая сцена. Дерево, на дереве гигантские птицы и взлетевшая туда же, к птицам, баба. Жуков так писал о своих баклушах: "Они делались нетрудно и скоро (я имею в виду топорную количество работы). Они спасали меня в минуты отчаяния, душевной остуды и нетрудно от холода в мастерской. В дни, когда не шла основная работа, я рубил топором податливые ольховые, липовые, осиновые, а другой раз и дубовые поленья, и сам ход обработки древесины согревал меня не только физически. Одним словом, бил баклуши. Другое занятие - раскрашивание. Это растягивалось на месяцы, а то и на годы".

На открытии выставки Владимир Жуков, не чинясь, отвечал на самые разные вопросы. Разумеется, было занятно узнать, что такое баклуши... "Баклуши? - переспросил он. - Это заготовки для щепеной посуды, небольшие такие чурочки, которые мы называем бревешками, а когда-то они назывались щепой. Большое бревнышко - баклан, а маленькое бревешко, щепа - баклуши. Впрочем, что это я вам рассказываю? Возьмите Даля, Толковый словарь живого великорусского языка, и почитайте. Хорошая книжка, между прочим..."

Дом и одеяло

Владимир Жуков, родившийся в 1933 году в большом селе Дунилове Ивановской области, спокоен и ироничен. Он говорит неторопливо и основательно. Та же медленность и основательность есть и в его самых беспредметных, самых авангардистских полотнах. В нем и в его композициях имеет местоположение быть парадоксальное и закономерное соединение авангардного и народного. Впрочем, авангард неизменно проповедовал свою связь с народным, примитивным искусством.

Пикассо увлекался африканской скульптурой. Бубнововалетцы - городскими вывесками. Гоген вдохновлялся не только природой и людьми Таити, но и тамошними деревянными и каменными идолами. Владимир Жуков не исключение. Только в его пристрастии к простонародной архаике нет декларативной нарочитости, настолько свойственной авангардистам. Он ничего не манифестирует. Он без затей делает. Сделанность привлекает к его работам. Сработанность. Он - потомок ивановских портных. В нем есть лукавство и аккуратность, свойственные людям этой профессии.

В нем есть то, что Василий Васильевич Розанов называл: "Посмотрит на тебя джентльмен острым глазком..." Острый глазок все понимающего, все помнящего человека, тот, что потому-то и относится если не ко всему, то к большей части всего с иронией. Жуков рисует "Дом с голубыми ставнями" - наш обитель в селе Дунилове, в котором живет все лето. Жилье прочен, объемен, а за домом пейзаж, небосклон и огороды превращаются в лоскутное разноцветное одеяло. Жуков любит сталкивать объемное и плоское, предметное и беспредметное, но на этой картине обиталище на фоне сшитого из разных лоскутов одеяла сделан не только для решения формальной задачи.

Как и все современные люди, Владимир Жуков интересуется историей своей семьи, своего рода. Если его вопросить об этом, то он с удовольствием примется рассказывать: "Дед мой Яков Демьяныч Голицын, крепостной Голицыных, а не князь Голицын, как вы сами понимаете, был замечательным портным. Портновскому делу он учился в 80−х годах XIX века в Питере. Я, кстати, шибко хочу узнать, у кого он в этом месте учился. Вслед за тем вернулся в Дунилово. Стал портняжить, и так ладно портняжил, что разбогател и построил дом, наилучший в селе. Односельчанам это не понравилось. Они тот самый жилище сожгли. Тогда дедуля построил новый. Этот здание стоит до сих пор. Я в нем живу, когда приезжаю в Дунилово".

Сюжет

Лоскутное одеяльце за "Домом с голубыми ставнями" - профессия, ремесло строителя. Формальная проблема связана с задачей содержательной, более того сюжетной. В без малого беспредметной картине скрыта история, чуть-чуть ли не мораль. Лоскутное покрывало - непрочно. Но на нем уже столетье стоит дом. Жуков вообще склонен к сюжетности, неспроста он любит литературнейшего Пикассо. Не случайно на вопрос: "Кто ваш ненаглядный российский художник?", подумав, отвечает так: "В разные времена были разные художники. В текущее время это Перов. Нет, не Серов, хотя и Серов, и Репин, куда ж без них? Я их в юности, когда учился, столь копировал. Нет, сегодня я люблю Перова. Да, передвижника Перова. Нет, я люблю его не за краски, не за колорит. За сюжеты..."

Он с каким-то хищным удовольствием сказал: "За сюжеты..." Это могло показаться странным, на самом-то деле это полностью закономерно. Владимир Жуков пытается отбояриться от предметности, и нипочем это ему не удается, кроме того ему не удается покинуть от того, что не возбраняется окрестить сюжетностью.

Он все пора стремится поведать историю. Порой это неосознанное пристрастие ему вредит, как в картине "Памяти Николая Рубцова" (чего только в ней не наворочено: и гигантская белая тень парня на гигантской белой тени лошади, и святые со свечками, и перевернутый храм, и крохотные черные птицы, взлетающие под ноги тени коня), но чаще всего такое тяготение помогает и ему, и зрителю, как в лаконичной, скрупулезно проработанной картине "Швея. Памяти матери".

Это одна из лучших его работ. Ее тянет пересказать, как крайне славный фильм. Накрененные с двух сторон выполненные в кубистической манере стены с вытянутыми окошками, внизу - весьма условно, сильно приблизительно нарисованная швейная машинка и склонившаяся над ней крестьянка в белом платочке. Женское физиономия проступает из сутеми беспредметности. Если бы не лик человеческий женщины, если бы не ее склоненность, стены превратились бы в вихрь, в уничтожительный смерч, а так эти стены вроде крылья печальной работницы, которая даже не замечает, что крылата. Так Богоматерь не замечала, что беременна Богом.

Памяти матери

Как раз по поводу этой картины захотелось побеседовать с художником о сюжетности и бессюжетности, предметности и беспредметности, деланно удивиться, мол, как же так? До того бессюжетны и беспредметны, а любите Василия Перова за сюжеты? В отклик на это художник усмехнулся: "Так вот, наверное, аккурат оттого и люблю, что сам бессюжетен..."

Тогда, набравшись смелости, я поинтересовался: "Однако ваши работы совершенно разрешается интерпретировать и рассказывать, как некие истории, неужто не так? Например, "Швея. Памяти матери", позволительно ли эту картину?.."

"Можно, - отвечает Владимир. - Это ваше дело - интерпретировать, рассказывать, не мое. Мое дело - рисовать. Я нарисовал, вам показал, а вы уж, пожалуйста, говорите про нарисованное что хотите. Да, моя мамаша была швеей. Родитель был сельским учителем. Окончил учительскую семинарию в селе Хренове Владимирской губернии. А что вы улыбаетесь так по поводу этого топонима? В хреновской учительской семинарии обучались прославленный экономист Николай Кондратьев и заметный социолог Питирим Сорокин. В отца многое там вкачали. Он был, например, уверенный антиклерикал. В доме не было ни одной иконы. И меня он так же воспитал. Я рисую иконы - вот видите, они выставлены, но это не те иконы, на которые надобно молиться. На мои иконы читать молитву не надо. Это - картины, нарисованные в определенной манере на доске. Лаконично говоря, иконы. Батя умер в 1938 году в возрасте 42 лет. Мама осталась с четырьмя детьми. Мне, самому младшему, было тогда четыре года. Картина эта посвящена ее жизни, ее труду. Все. Больше из нее ничего не выжмешь".

"Владимир Жуков. Живопись. Графика. Баклуши". Русский музей. Павильон Бенуа

Keywords: